Версия для печати
Не претендуя на исследовательские лавры, мы решились дать в вольном пересказе историю одного вологодского предпринимателя, надеясь, что против историзма не погрешим, хотя образ предпринимателя, как и иных действующих в этом повествовании лиц, подчеркиваем, собирательный.
1. Свиней по осени считают
Все начиналось с поросят. Горбачев тогда объявил решительную борьбу с нетрудовыми доходами. На местах решение ЦК "углубили" и повели борьбу с домашней живностью и ее хозяевами.
Держать на дворе поросят стало опасно: могли заподозрить в извлечении нетрудовых доходов, то есть кормлении скота печеным хлебом, и привлечь к административной ответственности. Дешевого хлеба в магазинах было предостаточно, а вот мяса - в редкость.
Друга моего звали в городе Свинопасом. Был он юн, высок, худ. По району своему ходил в окружении хрюкающей, визжащей хвостатой братии, жиреющей, не в пример хозяину, на глазах. Бывало, и на танцы в парк приходил в сопровождении поросенка. Такой толковый и бойкий был поросенок Кузя. На потеху молодежи на задних ногах вытанцовывал.
Жил Вадька в бараке, а в сарайке жили его питомцы, числом до пяти голов.
Днем Вадька выпускал на вольный воздух свою кастрированную братию, среди которых один Кузя каким-то чудом избежал печальной участи и остался при нетронутых мужских достоинствах. Целыми днями поросята хрюкали в зарослях лопухов или валялись в большой, с густой грязью луже, Однажды приехал в город отпускник из Северодвинска, Вадькин землячок, известный ранее среди местной шпаны под кличкой Бугор. На земляке был богатый клетчатый костюм, шикарная фетровая шляпа, лакированные туфли. Бугор пил во дворе с Вадькиными соседями дорогой коньяк, хвастал большими деньгами, силой своей немереной, вызывал каждого прохожего бороться.
Ты вон Вадькиного поросенка Кузю побори, - сказал ему кто-то догадливый. - Тогда мы в твою силу поверим.
А Кузя в ту пору уже весу более центнера набрал. Пятаком своим, бывало, мешок с картошкой подденет и вверх выбросит, словно это мешок с опилками. Бугор же дозу на грудь изрядную принял. Ему все равно, с кем силой меряться. С Кузьмой так с Кузьмой, с поросенком так с поросенком. Вышли они, как заправские борцы, на лужок, сошлись в схватке. Болельщиков набежало! Кричат, свистят, улюлюкают. Пытается Бугор Кузю за талию ухватить да через себя кинуть, а не тут-то было. Талия у Кузи неохватная. В свою очередь Кузя изловчится, Бугра подденет пятаком и на луг бросит. Упетался Бугор так, что без чувств на лугу уснул. Кузя его пятаком закатил в свою любимую лужу и вместе с соперником улегся принимать грязевую ванну.
Ткнет Кузьма рылом товарища:
Хрю-хрю, - говорит, - видишь, какая у меня лужа славная? Где еще такую лужу найдешь? У вас в Северодвинске всяко таких луж нет...
А, мать-перемать. Пошел к едрене-фене, - сквозь сон бормочет Бугор.
А тут ночью крик заполошный: барак их пылает свечой. Вадька - в сарай к свиньям. Пока с поросятами возился, все имущество сгорело дотла. Куда идти? Куда поросят деть?
Квартиры им не дают, в общагу гонят. Начальство не принимает, всюду от ворот поворот. Кто таков? Вадим Сомов. Не знаем такого. Одно слово - Свинопас...
Хороший человек нашелся, присоветовал молодым как быть. Поставил Вадька на пепелище палатку, выставил плакат: "3десь живет советский рабочий Вадим Сомов с семьей" и стал жить по всем правилам советского общежития.
В тот же день милиции нагрянула: "По какому такому праву?"
А прописан я здесь, - отвечает Вадька. - Вот паспорт мой: улица Приболотная, дом 5, кв. 3.
На третий или четвертый день квартиру дали. Наверное, потому как в городе объявился иностранный корреспондент из "Вашингтон пост". Долго ли до мирового скандала?
Только вот свиньи остались бездомными. Опять выручил товарищ: дал ключи от подвала. Только одно нехорошо. Над по залом - магазин скобяных изделий. Так что пришлось Вадькиным свиньям перейти на нелегальное положение.
Однажды приходит Вадька с пойлом к подвалу и видит кругом милицейское оцепление в полном вооружении. Народу любопытного толпа.
- Чего случилось! - спрашивает Вадька у бабки, тревожась.
- Банду сичас брать станут. В подвале этошном шайка скрывается. Шайку ту уборщица магазинная обнаружила. Придет вечером уборку делать - слышит, внизу кажный раз пьяные скандалят. Кажной раз до поросячьего визга напьются! А вонища-то, говорит...
Тут один кувалдой двери вышиб, и милиционеры в бронежилетах с автоматами повалили напористо вниз. Вадька бросился было за ними, но его оттолкнули из оцепления:
- Куда, дурак, пулю схлопочешь!
Свинство Вадька сдал на комбинат. Уплатил штраф, на оставшуюся выручку купил "жигуленка", который по возрасту был немногим моложе самого владельца.
- Смотри, что делается! - возмущались новые соседи. - Вадька Свинопас на тачке разъезжает как порядочный.
У машины каждую ночь кололи колеса. Все.
Старая соседка с пятого этажа, завидев подъезжающего к дому Вадьку, кричала:
- Лешой, сотона! Не ставь машину у дома. У меня голова от ейного угару болит!
По радио вещали о перестройке. Начинался новый этап предпринимательской деятельности Вадима Сомова, вчерашнего свинопаса.
2. Халтура. «Лужу, паяю, ЭВМ починяю...»
Пригласил я недавно по объявлению в газете мастеров для ремонта телевизора: стал телевизор хрипеть, сколько по нему ни стучи.
Вскрыли мастера агрегат, поковырялись. Нам, говорят, его не починить. Тут, говорят, запчасть нужна, какой у нас нет в настоящее время. Давайте мы вам лучше видик настроим.
Вскрыли они видеомагнитофон. Поковырялись. Пошли по экрану полосы. Ничего не видно.
- Извините, - разводят руками, - мы с этой системой видиков не знакомы. Мы по основной специальности ветеринары, недавно только курсы по ремонту радиоаппаратуры закончили, так что опыта пока маловато. С вас - пятнадцать тысяч, - говорят.
С тем и ушли. Телевизор хрипит. А видеомагнитофон перестал показывать. Достал я с книжной полки словарь Даля, открыл его и с изумлением обнаружил, что слово "халтура" имеет вологодское происхождение и означает поживу или дармовщину.
Не знаю, как там было во времена Даля, но в семидесятых - восьмидесятых годах наше многострадальное Нечерноземье ехали отстраивать халтурщики из братских республик - чеченцы, молдаване, грузины... Строили хоть и быстро, но халтурно. А вот деньги получали за свою халтуру по тем временам баснословные - до сорока процентов от сметной стоимости объекта. Нашему мужику нужно было год пахать, чтобы заработать столько, сколько приезжий шабашник за месяц огребал. Но вот загадка того времени: столь огромные деньги, которые в конечном счете уплывали за пределы России и нашей вологодской деревни, оседая на Кавказе, в Закарпатье, Молдавии, можно было зарабатывать лишь приезжим. Своему мужику такие заработки были недоступны. Наверное, я не ошибусь в предположении, что здесь решающую роль играл личный интерес того, кто решал, кому отдавать подряд. И умение пришлых товарищей вовремя "подмазать".
В восьмидесятых шабашников с Кавказа и Карпат несколько потеснили русские мэнээсы, то есть младшие научные сотрудники и инженеры из города, ездившие на халтуру в свои отпуска. Грешным делом я и сам, отрываясь летом от газетной работы, ездил по деревням то строить лесопилку, то бетонировать машинный двор, то устанавливать навозный транспортер на скотном дворе. Однако "лица кавказской национальности" уверенно определяли лицо вологодской халтуры. Более того, появилась новая разновидность кавказского халтурщика - русско-кавказская: работал русский, деньги получал кавказец.
По весне у вологодских пивных ларьков появлялись эмиссары Кавказа и набирали строительные команды из опустившихся мужиков, не имевших жилья, документов, перебивающихся случайными заработками. То есть из бомжей. Все лето под надзором кавказского начальника бомжи вкалывали в поте лица, имея за работу лишь койку и еду. По осени "бугор" с Кавказа получал по документам своих родичей весь куш и исчезал до весны. Брошенная бригада, выпив оставленный "бугром" ящик "водяры", вновь прибивалась к городам на жительство в теплоцентралях.
Занимаясь проблемами бездомности, я решил помочь несчастным обманываемым мужикам, не имеющим возможности вырваться из этого рабства. По весне мы набрали бригаду у тех же пивных ларьков и увезли ее на строительство жилых домов в г совхоз "Воробьевский" за Соколом.
Встретили работников хорошо. Выделили жилье, выдали новое постельное белье, в качестве аванса привезли картошки, забили телку.
Через неделю наш бригадир оставил своих подопечных, выехав в Вологду по неотложным делам. Каково же было его удивление, когда он встретил на городском рынке свою бригаду, торгующую картошкой, говядиной и постельным бельем!
...А что же наш герой Вадим Сомов? Чем он жил в конце восьмидесятых? Какое поприще избрал на ниве вологодской халтуры, чуть позднее названной бизнесом? Я думаю, вы не раз видели его в шляпе из газеты с малярной кистью на фасадах коммунальных домов. Но скоро он уже спустится с отвоеванной высоты, чтобы умчаться в скором поезде по просторам открывшейся Европы. С большим мешком.
Север - Юг: туда - обратно
Воля свалилась нежданная: делай чего хошь, покупай, продавай, наваривай. Все пределы, ближние и дальние, открыты. Слез Вадька с вологодских крыш, кои старательно битумом заливал, выторговал в пригородном совхозе старый "газон", загрузил досками, повез за тридевять земель в безлесные края на ходовой товар менять.
Эх, Россия, страна необъятная!
Сутки едешь, вторые, третьи - один пейзаж за стеклом: леса да пастбища со стадами молочными. Богатства несметные! Океан хлебов. Моря садов с яблоками наливными, грушами медовыми, абрикосами сахарными... Трясется Вадька в "газоне" и дивится: "Кто же этакую пропасть продовольствия перемолачивает, если в магазинах наших шаром покати?" Не зря, видно, сказано: "Умом Россию не понять, аршином общим - не измерить…"
Вдоль дороги в селах и станицах - навесы шатровые, пор которыми дородные казачки салом торгуют, маслом подсолнечным, семечками, вином домашним... Выгони-ка нашу вологодскую бабу на базар торговать! Да она тебе прежде глаза выдерет, а этим - обратное: без базара и дня не прожить.
Стоит под навесом казачка годов под семьдесят. Этой, видно, нечего из дому на продажу нести: пустой стол. Только тоненькая пачка сереньких брошюр перед ней лежит.
Глянул Вадька книжку ее. "Техника секса" у книжки заглавие. Обратно положил - Вадьке не до секса. Вадьке лес бы выгодно пристроить да отовариться. Поскучнела старая казачка, очки на глаза надвинула, книжку открыла и тут же радостно соседке своей:
- Гарпина! Не, ты глянь, чого пишут: як подготавливать половой акт. А? Купляй, Гарпина, инструкцию. У тоби чоловик по строительной части, ему зараз полы на воловне актировать. Можа, и мне досочку каку выкроит?
Остановился Вадька в станице на ночлег, что-то знакомое, родное в названии ее услышал. Станица Раздольная.
Машину на площади поставил перед воротами автобазы. Свернулся калачом на сиденье. Задремал.
Проснулся от негромкого назойливого шума. Темная южная ночь наполнена была стрекотом грузовых мотороллеров - "Муравьев". Предприимчивый южный крестьянин "активировал" из общественных закромов на собственные подворья пшеницу, кукурузу, подсолнечник, яблоки...
За воротами автобазы грохнул выстрел, за ним - второй. В небо взвилась зеленая сигнальная ракета. Загоготали в станице гуси, забрехали собаки, загалдели нетрезвые голоса. То гулеванили казаки.
Лихая компания вывалилась за ворота, и Вадька был пленен. Как ни упирался, а вытащили его из кабины, повели в сторожку, налили стакан вонючего самогона.
- Выпей, казак, за процветание станицы Раздольной!
Тяпнул Вадька стакан, поплыли в глазах круги - одумался: так ведь он в родной станице Генерального секретаря гуляет. Не выдержал:
- Все бы, мужики, ладно, да вот почто же это ваш земляк интересы России американцам продает?
Спросил и думает, что сейчас ему за вредный вопрос бока мять начнут. Стихли казаки.
- Мы, парень, Мишку-то Кошелька в станице восемь лет уже не видим. А то бы ему устроили казачий суд. Нагайками. Пустой. Одно слово - Хоботье.
- Да не может быть! - удивился Вадька. - Ордена за просто так не дают. А ему, поди, в пятнадцать лет дали за уборочную.
- Xa! Батьке-то дали. А он за комбайном бегал. Это уж потом ему орден приписали. Биографию делали. Тот еще хват до чужого.
Отпустили спать Вадьку только под утро. По улицам станицы все еще стрекотали трудолюбивые "Муравьи", создавая материальную базу на отдельно взятом подворье.
В хмельной Вадькиной голове крутилась назойливо старая песня:
"И по винтику, по кирпичику
Растащили кирпичный
завод…"
Вадькины доски прошли на "ура". Затарился под завязку яблоками, попылил, поспешая, домой, отстегивая из последних пока еще не жадным гаишникам и нарождающемуся рэкету.
В Вологду, как оказалось, он опоздал. Магазины его товар не брали. Рынок был блокирован "лицами кавказской национальности". Вадик открыл было торговлю яблоками с машины в микрорайонах, но за ним следили азербайджанцы, подкатывали на легковушках, обещая оторвать "бошку", если он не отдаст им яблоки по цене, от которой поездка была бы в убыток. Жаловаться было некому. Не в милицию же идти! Кто он такой? Почему яблоками торгует? Почему не работает на заводе или фабрике? Сам вне закона. Рядом с наглыми "горцами" стояла русская шпана. Кое-как распродал наш герой загнивающий товар в районах. Пересчитал выручку, сел с карандашом в руках за новый бизнес-план. Знакомый армянин в Ереван звал, обещал с подпольными цеховиками познакомить.
И стал Вадик первым в Вологде "челноком".
4. «Кавказ подо мною...»
Богато жила в ту пору Армения. Дома каменные двухэтажные на семью, в садах утопают и виноградниках, у каждого дома или под домом гараж не на одну машину и винные погреба. Машины отделаны не хуже иностранных. И колбасы в магазинах - завались. И все дешево. Обидно стало Вадьке за Россию, за коммуналки и бараки, за пустые прилавки, очереди-удавки за талонной водкой. Вспомнил, как на строительстве пятой домны пахал: экую махину огнедышащую поставили, металл из нее рекой течет. А пол-Европы, должно быть, прокормить такая печка могла, только вот не Вологодчину. Слезы горькие: ввели уже талоны не только на колбасу, но и на крупы, на мыло... Деньги есть, а купить нечего. Эх, Россия-матушка! На кого работаешь? Нашел Вадька армянских подпольных цеховиков, накупил у них сапогов женских - и самолетом в Вологду. На рынке встал - девки и бабы чуть не в драку, одну партию продал - за второй сгонял. В кармане зашуршало, решил по Кавказу проехать дешевых подержанных машин поискать. В Северной Осетии остановку сделал. Жара несусветная стояла; пошел купаться на Терек--реку. Сел на камне, вроде как закемарил. Терек звенит, воздух звенит; и сам Вадька звенит будто. Час просидел, наверное, на камне. Рядом отдыхает человек кавказской национальности. И, должно быть, тоже звенит от жары. Глянул человек на Вадьку приветливо: неудобно, час вместе сидят - и не знакомы:
- Какой нации? - спрашивает кавказец Вадьку.
- Русский, - отвечает Вадька доброжелательно.
- Не может быть, - уверенно возражает человек. - Почему черный такой?
- Да кто ж его знает! Уродился такой. Не в мать, не в отца, должно быть, в прохожего молодца.
- Может быть, - удовлетворенно согласился кавказец.
Опять помолчали, только Терек звенел на перекатах.
И тут Вадька решил из вежливости поддержать разговор.
- А ты кто? - спросил он не менее приветливо. - Осетин?
И тут произошло неожиданное. Собеседника подкинуло с камня будто катапультой. Глаза его сверкали, рот перекосила ярость, и рука хлопала торопливо по бедру, словно искала кинжал.
- Я ингуш! - прохрипел он и ушел, сотрясаемый нанесенным ему оскорблением.
«Да, - подумал Вадька, - тут ухо надо держать востро. Примут за какую-нибудь, кавказскую разновидность, угрохают, и отчества не спросят. Если чего понадобится, буду евреем, что ли, называться. Евреи всюду живут, и никто их, похоже, не трогает».
Военно-Грузинскую дорогу преодолел Вадька без приключений, тормознулся в маленькой забегаловке охладиться, попить пивка. Сидел в одиночестве, тянул неспешно пиво. За прилавком с видом генералиссимуса прохаживался грузин с усами Иосифа Виссарионовича. Вот и скажи такому, что ты еврей!
На полках стояли банки со сгущенным молоком Сокольского консервного комбината, в проходе - бочка с пивом и бочка с брынзой, в витрине на тарелке - горка кишмиша. Еще на стене висел засиженный мухами портрет вождя всех времен и народов в парадной форме и ниже - такая же засиженная мухами фотография хозяина забегаловки: под правой рукой его сидела жена, по левую - дети.
Тут проскрипела дверь, и в пивнушку вошла русская женщина, видимо, отдыхающая. Она окинула взглядом ассортимент и, углядев банки со сгущенкой, оживилась:
- Дайте мне три банки сгущенки, - обратилась она к величественному облику работника грузинского прилавка.
Медленно поворачиваясь, он стал наливаться гневом:
- Что ты такое гаваришь? - возмущенно спросил он. - Ты думаешь сваей пустой галавой, что ты гаваришь? А?
Женщина растерялась, испугалась даже.
- Три банки сгущенки! А? - распалялся продавец. - Вас много тут ходит. И всем я сгущенку подавай! Бэри двэ и ухади. Ты мне надаела.
Он кинул на прилавок две банки сгущенки и картинно отвернулся к окну, похожий на горного орла. Женщина ушла, но скоро пришла другая и попросила взвесить ей килограмм кишмиша.
Ай, что тут было! Хозяин метался за прилавком, словно коварно раненный лев:
- Нет, ви пасматрите на нее! Что ана гаварит? Килограмм кишмиша ей. А ты думала пустой сваей галавой, во что я тебе его заверну?
Женщина, поняв беспочвенность своих требований, живо удалилась, а хозяин переключился на Вадьку:
- Атдыхаешь или дело есть?
- Да вот машину приехал купить, - несмело ответил Вадька.
- Гавари какую, сделаем.
- «Тройку» или «шестерку» недорогую, - ответил Вадька, зная, что делает глупость.
- Падажди, - сказал «горный орел» и закрыл двери, повесив табличку «Уехал на базу». - Сейчас я тебя с князем пазнакомлю. У князя все есть. И «шестерки», и «пятерки»... Пайдем сюда.
У Вадьки нехорошо ворохнулось под сердцем. Но он преодолел страх: чего ему сделают тут среди бела дня?
Они вышли через подсобку во двор. Там под гигантским тополем сидели грузины и жарили шашлык.
Дальше все пошло как в дурном сне. Вадьку пригласили в «Волгу», сославшись на то, что нужно ехать в недальнее селение посмотреть машины. Он сел на богатое велюровое сиденье, но едва выехали на горную дорогу, как на шею ему накинули удавку. В глазах поплыло, он успел лишь подумать: «Вот и все, прощайся, Вадим Сомов, с жизнью!»
...Каким чудом остался он жив, сказать трудно. Очнулся Вадька ночью на холодной гальке какой-то горной речушки. Сел на камень и долго и тупо приходил в себя. Денег не было. Подкладка пиджака вспорота, ни паспорта, ни водительского удостоверения. И только в плавках оставалось рублей сорок, которые предназначены были на дорожные расходы.
Вернулся Вадька домой худой, небритый, с голодным блеском в глазах: последние три дня во рту не было ни крошки. Через месяц он уехал с туристической группой «челноков» уже в Польшу с эмалированными тазами: выручает пятая домна!
А на цветущем богатом Кавказе уже полыхали этнические конфликты и войны...
5. По Европе с «мечтой оккупанта»
В начале девяностых «челночный промысел», словно «золотая лихорадка», охватил самые разные слои нашего общества: интеллигенцию и пролетариев, чиновников и зарождающуюся буржуазию.
Как-то возвращались мы из командировки по Бабушкинскому району со своим товарищем, доктором философии, человеком широко известным в научных и политических кругах. Сегодня он трудится советником председателя Совета Федерации Егора Строева. Уровень!
Но вот зашли мы в сельский магазин, и бросилась мне в глаза конская справа - хомут да великолепное седло из желтой хрустящей кожи. И стоило это все чуть больше сотни рублей. .....
- За границей, - говорю я товарищу, - наверное, эти вещи стоят бешеных денег. Ручная работа, натуральные материалы! Вот чего надо за кордон везти, один хомут все затраты окупит.
Смотрю, мой товарищ за кошельком потянулся.
- Заверните, - просит продавщицу, - поаккуратней мне эту конскую справу.
И, обращаясь ко мне:
- Ты, - говорит, - мысль подал ценную. Я как раз в Лондон на симпозиум собираюсь, а средства у нашей науки, сам знаешь, стесненные. Сдам эти великолепные вещи в английскую комиссионку - глядишь, какой лишний фунт стерлингов появится...
Погрузил он седло с хомутом в «Волгу» и, довольный, отправился в столицу.
Спустя время встретились мы с ним.
- Как, - говорю, - твой шорный бизнес на берегах туманного Альбиона развивается?
- Ты еще спрашиваешь! - рассмеялся он. - На проценты можешь не рассчитывать. Приехал я с этой сбруей в Шереметьево, таможенники мои документы глянули, стали багаж досматривать... Когда до седла с хомутом дошли, стали затылки скрести. Подозрительно: философ - и вдруг с хомутом! Не иначе как национальное достояние вывозит, либо контрабанда какая в хомуте зашита. Увели в отдельный кабинет, все перетрясли, распотрошили, едва на рейс не опоздал...
В Лондоне таможня тоже, не дремлет. Им тоже мои шорные изделия подозрительными показались. Наконец получил я багаж, выхожу в зал, где устроители конференции меня дожидались. Вижу, у них тоже глаза округлились:
-Сэр?
- Рашен бизнес, - отвечаю. - Бытие, как видите, определяет сознание.
Правда, в Лондоне мне было не до бизнеса. Ни минуты свободного времени. Так что пришлось с хомутом и седлом обратно лететь. И тут английские таможенники на моем пути непреодолимой стеной встали: почему этот русский профессор туда-сюда с хомутом мотается?
Так и пришлось оставить и седло, и хомут провожавшим меня английским коллегам на память о русской философской мысли времен становления «дикого рынка».
...Наверное, ученым еще предстоит осмыслить это непростое для нашего общества время, когда в поездах, до потолков забитых тазами, кастрюлями, стиральными машинами и лодочными моторами, фотообъективами и танковыми прицелами, иконами, военной амуницией, орденами и прочим ходовым русским товаром, отправился затюканный плановой экономикой россиянин осваивать европейские рынки. Чего больше оно принесло нам - добра или вреда/ прозрения или ослепления, обогащения или разорения? Прошло три-четыре года, и уже не из России, а в Россию хлынул обратный вал товара - китайского, турецкого, яркого, но гнилого. И встречным потоком устремился из России валютный вал, обескровливая нашу экономику. Может быть, челночный бизнес также повинен в том, что сегодня стоят наши заводы и фабрики.
Я встречался со многими «челноками», отдавшими свои силы и лучшие годы странствованиям с огромными, шитыми из брезента сумками - «мечтой оккупанта» - по Европе, Турции, Эмиратам, Китаю... Немногим из них светила звезда удачи, и лишь единицы сегодня ушли в солидный бизнес, немногие смогли создать более-менее прочную материальную базу. И наоборот, немало порушенных судеб, семей, утраченного здоровья, физического и морального, связано с челночным бизнесом.
Недавно встретился я с Федором Рыжовым, известным в свое время «челноком». И записал для вас его горькую историю.
6. Хорошо ли так, Федя?
Федя Рыжов и в самом деле был рыж и конопат, жил тихой провинциальной жизнью в далекой вологодской глубинке и был счастлив. Работал он мастером на лесхозовской пилораме, вовремя женился на белокурой голубоглазой девушке-киномеханике из соседней деревни, обзавелся новой избой, коровой, поросятами, двумя голубоглазыми белокурыми дочками-куколками.
По вечерам смотрели они с супругой "Рабыню Изауру" по телевизору, склоняясь друг к другу головами.
И все было хорошо до тех пор, пока Федя не съездил за границу в туристическую поездку.
Путевка была краткосрочной и дешевой, это обстоятельство как раз и привлекло Федю. В Вологде его поразила посадка туристов в вагоны. Каждый, словно двугорбый верблюд, тащил на себе неподъемную гору ручной клади.
С Федей в купе ехали две миловидные женщины и мужчина. Последний едва взгромоздил на третью полку подвесной лодочный мотор "Ветерок", женщины загружали вагон эмалированной посудой. И только Федя, словно белая ворона, ехал пустым.
Наконец тронулись. Мужчина вытащил из сумки водку, закуску. Женщины жеманно поджимали губки, отказывались, но все же выпили за удачу, раскрепостились. Потом пили за знакомство", за успешное преодоление таможни, пили просто так, горланили песни. Вместе со всеми пил и пел Федя, радуясь 'такой веселой и дружной компании.
Мужик подмигивал Феде, кивал на соседку. Женщины сладострастно хихикали. Сначала в коридорчике прохлаждался Федя с соседкой, потом и им освободили плацкарту, где Федя впервые впал в сладкий грех супружеской неверности.
Не доезжая границы, случилось ЧП: поезд дернулся, и с третьей полки на ногу соседу свалился лодочный мотор "Ветерок". Мужика увезла "скорая", Федя поехал с его товаром дальше.
Многое в этой поездке было для Феди впервые. И хмельная любовь к гостинице, и польская барахолка, и он на этой барахолке в качестве торгаша, и невиданные доселе американские зеленые доллары, волнующий хруст которых обещал новую жизнь с красивыми отелями, горячими пляжами, зеленой морской волной, длинноногими девушками и шикарными ресторанами...
Федю с той поездки понесло.
- Хорошо-то как, Стелла, - шептал он ночью своей белокурой супруге, замученной домашними хлопотами, приготовлением пойла, уборкой хлевов...
- Да ты чо, Федя, какая я тебе Стелла? - насторожилась супруга.
- Все равно, Маня, хорошо, - отшутился Федя и покраснел. Хорошо, что было темно.
Пилораму Федя оставил: катал с тургруппами по европейским барахолкам, добывая вожделенные доллары - символ нового счастья. Потом переключился на лес. Лесом торговать было куда как выгодно. Забираешь на родной пилораме пиломатериал за бесценок, нанимаешь КамАЗ, гонишь на Московское окружное шоссе, продаешь в три раза дороже и... опять на пилораму.
Скоро уже Федя в кожаном картузе, кожаном долгом плаще рассекал грязь родного райцентра на дребезжащем старом "Мерседесе". И местные длинноногие Машки восторженно смотрели ему вслед.
Обзавелся Федя атрибутами "новых русских": массивной золотой цепью, кейсом с кодовым замком, газовым пистолетом в желтой кобуре под мышкой, тонированными очками и для представительства - долгоногой девицей из соседней деревни.
Жена по ночам плакала в подушку, а Федя снимал на ночь райцентровскую чайную, на которую повесили подсвеченную корявую надпись "Ночной бар".
Гулял Федя широко и напоказ, шокируя народ, приходящий глазеть на Федю по деревенской традиции под окна.
С бутылкой шампанского, отсвечивая рыжей шевелюрой, кидает Федя на стол широким жестом сотенную купюру:
- А ну, девки, кто стриптиз на столе покажет - озолочу!
Для девок сотенная - что для Феди миллиард, да и от Европ отставать не хочется, в Европах так заведено в каждом приличном ресторане. Одна выскакивает, одежонку долой - и на стол.
Старухи за окошком в трансе трясутся;
- Свят, свят! Глико-ко ты, Верка Манина голой задницей на столе выдрыгивает. Что же это будет?
- Эта коров доить не станет. Вот горе матке-то!
Федя на сотенную поплевал, Верке на голый зад приклеил.
Его подружка длинноногая возмутилась:
- Ты чего это, дядя Федя, экие деньжищи раскидываешь! Ежели ты со мной обещал сожительствовать, так я бы и за пятьдесят тысяч разделась!
Бросил Федя семью, снял квартиру, устроил маленький районный "бордельеро", стал любовниц и сожительниц менять как перчатки, по утрам в атласном халате по комнатам прогуливаться, пить шампанское и дорогой коньяк.
А спустя года два встретил я его в Вологде - небритого, нечесаного, в драном кожаном пиджаке, без золотой цепи и газового пистолета. Он попросил на опохмелку. А еще через месяц около полуночи в двери ночлежки раздался стук. Это Федя Рыжов, бывший примерный семьянин, преуспевающий "челнок", крутой лесоторговец, пришел просить для себя крыши над головой.